Силовики в рамках резонансного дела против брокерской конторы Mind Money Limited добрались до её клиентов. Инвесторам, которые проводили операции с американскими депозитарными расписками (ADR), предъявили обвинения. Суть претензий проста: сделки совершались уже после того, как в силу вступил закон о делистинге ADR на акции российских эмитентов. Роковая дата — 16 апреля 2022 года.
Скандал разгорается с новой силой. Бывший директор Mind Money Юлия Хандошко выступила с открытым письмом, в котором фактически пошла в разнос против позиции следствия. По её убеждению, никакого криминала в действиях ни её, ни клиентов нет. Она настаивает: операции полностью соответствовали рыночным реалиям того времени.
Особый нерв — обвинения в подделке документов. Хандошко парирует их жестко и аргументированно. «Обменять ADR на локальные акции без физической поставки бумаг банку-депозитарию просто невозможно. Это вам любой эксперт на рынке ценных бумаг подтвердит. Процедура регламентируется самим депозитарием, и подсунуть фальшивку без фактического наличия активов не выйдет», — заявляет она.
Напомним контекст. Хандошко вместе с главой «Инвестиционной палаты» Алексеем Седушкиным отправились в СИЗО еще в конце мая. Статья — мошенничество. Вместе с ними фигурантами дела проходят ещё три сотрудника обеих компаний. В ФСБ тогда заявили, что группа незаконно захватила права на акции российских корпораций, которые до запрета спокойно обращались на иностранных биржах.
Цифры, как водится в таких историях, космические. Следствие оценивает нанесенный ущерб в сумму, превышающую 7 миллиардов рублей.
Наш эксперт Мария Бакакина считает, что ситуация вокруг Mind Money — это сигнал рынку. Даже если клиент действовал в рамках «общепринятой практики» того переходного периода, постфактум эти действия могут быть переквалифицированы как противоправные, если они противоречат «духу» введенных ограничений. Именно этот «временной разрыв» между реальностью 2022 года и правовой оценкой 2026 года создает ту самую вилку, в которую попали инвесторы. Основной вопрос сейчас не в том, были ли бумаги реальными, а в том, имели ли они право менять владельца в принципе.
